Неточные совпадения
На другой
день до того объелись гости, что Платонов уже не мог
ехать верхом; жеребец был отправлен с конюхом Петуха. Они сели
в коляску. Мордатый пес лениво пошел за коляской: он тоже объелся.
— Боже мой! — говорил Обломов. — Да если слушать Штольца, так ведь
до тетки век
дело не дойдет! Он говорит, что надо начать строить дом, потом дорогу, школы заводить… Этого всего
в целый век не переделаешь. Мы, Ольга, вместе
поедем, и тогда…
Ни внезапной краски, ни радости
до испуга, ни томного или трепещущего огнем взгляда он не подкараулил никогда, и если было что-нибудь похожее на это, показалось ему, что лицо ее будто исказилось болью, когда он скажет, что на
днях уедет
в Италию, только лишь сердце у него замрет и обольется кровью от этих драгоценных и редких минут, как вдруг опять все точно задернется флером; она наивно и открыто прибавит: «Как жаль, что я не могу
поехать с вами туда, а ужасно хотелось бы!
Получив от лакея Сергея Ивановича адрес брата, Левин тотчас же собрался
ехать к нему, но, обдумав, решил отложить свою поездку
до вечера. Прежде всего, для того чтобы иметь душевное спокойствие, надо было решить то
дело, для которого он приехал
в Москву. От брата Левин
поехал в присутствие Облонского и, узнав о Щербацких,
поехал туда, где ему сказали, что он может застать Кити.
Летом, на другой год после смерти Бориса, когда Лидии минуло двенадцать лет, Игорь Туробоев отказался учиться
в военной школе и должен был
ехать в какую-то другую,
в Петербург. И вот, за несколько
дней до его отъезда, во время завтрака, Лидия решительно заявила отцу, что она любит Игоря, не может без него жить и не хочет, чтоб он учился
в другом городе.
Весь
день и вчера всю ночь писали бумаги
в Петербург; не
до посетителей было, между тем они приезжали опять предложить нам стать на внутренний рейд. Им сказано, что хотим стать дальше, нежели они указали. Они
поехали предупредить губернатора и завтра хотели быть с ответом. О береге все еще ни слова: выжидают, не уйдем ли. Вероятно, губернатору велено не отводить места, пока
в Едо не прочтут письма из России и не узнают,
в чем
дело,
в надежде, что, может быть, и на берег выходить не понадобится.
— Да ведь это же вздор, Алеша, ведь это только бестолковая поэма бестолкового студента, который никогда двух стихов не написал. К чему ты
в такой серьез берешь? Уж не думаешь ли ты, что я прямо
поеду теперь туда, к иезуитам, чтобы стать
в сонме людей, поправляющих его подвиг? О Господи, какое мне
дело! Я ведь тебе сказал: мне бы только
до тридцати лет дотянуть, а там — кубок об пол!
До последней подробности рассказала она ему и весь сегодняшний
день, посещение Ракитина и Алеши, как она, Феня, стояла на сторожах, как барыня
поехала и что она прокричала
в окошко Алеше поклон ему, Митеньке, и чтобы «вечно помнил, как любила она его часочек».
Они провожали товарища, много пили и играли
до 2 часов, а потом
поехали к женщинам
в тот самый дом,
в котором шесть месяцев тому назад еще была Маслова, так что именно
дело об отравлении он не успел прочесть и теперь хотел пробежать его.
Но, однако, если ей
в самом
деле захочется, он
поедет с упреками, жалобами и протестами
до тех пор, пока потеряется из вида.
Извозчик
в трактире и питается и согревается. Другого отдыха, другой
еды у него нет. Жизнь всухомятку. Чай да требуха с огурцами. Изредка стакан водки, но никогда — пьянства. Раза два
в день, а
в мороз и три, питается и погреется зимой или высушит на себе мокрое платье осенью, и все это удовольствие стоит ему шестнадцать копеек: пять копеек чай, на гривенник снеди
до отвала, а копейку дворнику за то, что лошадь напоит да у колоды приглядит.
В тот
день, когда произошла история с дыркой, он подошел ко мне на ипподроме за советом: записывать ли ему свою лошадь на следующий приз, имеет ли она шансы? На подъезде, после окончания бегов, мы случайно еще раз встретились, и он предложил по случаю дождя довезти меня
в своем экипаже
до дому. Я отказывался, говоря, что
еду на Самотеку, а это ему не по пути, но он уговорил меня и, отпустив кучера, лихо домчал
в своем шарабане
до Самотеки, где я зашел к моему старому другу художнику Павлику Яковлеву.
—
В первом-то часу ночи?
Поедем — ка лучше спать.
До свиданья, Жан.
До свиданья, Сторешников. Разумеется, вы не будете ждать Жюли и меня на ваш завтрашний ужин: вы видите, как она раздражена. Да и мне, сказать по правде, эта история не нравится. Конечно, вам нет
дела до моего мнения.
До свиданья.
Я пошел к интенданту (из иезуитов) и, заметив ему, что это совершеннейшая роскошь высылать человека, который сам
едет и у которого визированный пасс
в кармане, — спросил его,
в чем
дело? Он уверял, что сам так же удивлен, как я, что мера взята министром внутренних
дел, даже без предварительного сношения с ним. При этом он был
до того учтив, что у меня не осталось никакого сомнения, что все это напакостил он. Я написал разговор мой с ним известному депутату оппозиции Лоренцо Валерио и уехал
в Париж.
Итак, первые ночи, которые я не спал
в родительском доме, были проведены
в карцере. Вскоре мне приходилось испытать другую тюрьму, и там я просидел не восемь
дней, а девять месяцев, после которых
поехал не домой, а
в ссылку. Но
до этого далеко.
Между рекомендательными письмами, которые мне дал мой отец, когда я
ехал в Петербург, было одно, которое я десять раз брал
в руки, перевертывал и прятал опять
в стол, откладывая визит свой
до другого
дня. Письмо это было к семидесятилетней знатной, богатой даме; дружба ее с моим отцом шла с незапамятных времен; он познакомился с ней, когда она была при дворе Екатерины II, потом они встретились
в Париже, вместе ездили туда и сюда, наконец оба приехали домой на отдых, лет тридцать тому назад.
Третий
день Вольга
ехал до пабедья —
Наезжает Вольга
в поле пахаря...
Возле пристани по берегу, по-видимому без
дела, бродило с полсотни каторжных: одни
в халатах, другие
в куртках или пиджаках из серого сукна. При моем появлении вся полсотня сняла шапки — такой чести
до сих пор, вероятно, не удостоивался еще ни один литератор. На берегу стояла чья-то лошадь, запряженная
в безрессорную линейку. Каторжные взвалили мой багаж на линейку, человек с черною бородой,
в пиджаке и
в рубахе навыпуск, сел на козлы. Мы
поехали.
Устроивши главные
дела покойного Марка Данилыча, Чапурин, несмотря на просьбы новой своей дочки, собрался
в путь-дорогу
в свои родные леса. Аграфена Петровна с ним же
поехала. Страшно показалось Дуне предстоявшее одиночество, особенно печалила ее разлука с Груней. К ней теперь привязалась она еще больше, чем прежде,
до размолвки.
Нежно поглядывая на Дунюшку, рассказывал он Марку Данилычу, что приехал уж с неделю и пробудет на ярманке
до флагов, что он, после того как виделись на празднике у Манефы, дома
в Казани еще не бывал, что
поехал тогда по
делам в Ярославль да
в Москву, там вздумалось ему прокатиться по новой еще тогда железной дороге, сел,
поехал, попал
в Петербург, да там и застрял на целый месяц.
— Ярманка, сударь, место бойкое, недобрых людей
в ней довольно, всякого званья народу у Макарья не перечтешь. Все
едут сюда, кто торговать, а кто и воровать… А за нашим хозяином нехорошая привычка водится: деньги да векселя завсегда при себе носит… Долго ль
до греха?.. Подсмотрит какой-нибудь жулик да
в недобром месте и оберет дочиста, а не то и уходит еще, пожалуй… Зачастую у Макарья бывают такие
дела. Редкая ярманка без того проходит.
Когда рыбный караван приходит к Макарью, ставят его вверх по реке, на Гребновской пристани, подальше ото всего, чтоб не веяло на ярманку и на другие караваны душком «коренной». Баржи расставляются
в три либо
в четыре ряда, глядя по тому, сколь велик привоз. На караван ездят только те, кому
дело до рыбы есть. Поглядеть на вонючие рыбные склады
в несколько миллионов пудов из одного любопытства никто не
поедет — это не чай, что горами навален вдоль Сибирской пристани.
— Нисколько мы не умничаем, господин купец, — продолжал нести свое извозчик. — А ежели нашему брату
до всех
до этих ваших делов доходить вплотную, где то́ есть каждый из вас чаи распивает аль обедает, так этого нам уж никак невозможно. Наше
дело — сказал седок
ехать куда, вези и деньги по такцыи получай. А ежели хозяин добрый, он тебе беспременно и посверх такцыи на чаек прибавит. Наше
дело все
в том только и заключается.
— Теперь нет, а
дня через два либо через три будет довольно, — ответил Меркулов. — Я сам от Царицына
ехал при тюлене, только
в Казани сел на пароход, чтоб упредить караван, оглядеться
до него у Макарья, ну и к ценам приноровиться.
Вдруг ровно его осветило. «Митя не
в ярманке ли? — подумал он. — Не сбирался он к Макарью,
дел у него
в Петербурге по горло, да притом же за границу собирался
ехать и там вплоть
до глубокой осени пробыть… Однако ж кто его знает… Может быть, приехал!.. Эх, как бы он у Макарья был».
До Лыкова считают не больше двенадцати верст; но так как лошадей берегут, то этот небольшой переезд берет не менее двух часов. Тем не менее мы приезжаем на место, по крайней мере, за час
до всенощной и останавливаемся
в избе у мужичка, где происходит процесс переодевания. К Гуслицыным мы
поедем уже по окончании службы и останемся там гостить два
дня.
Но дорога
до Троицы ужасна, особливо если Масленица поздняя. Она представляет собой целое море ухабов, которые
в оттепель
до половины наполняются водой. Приходится
ехать шагом, а так как путешествие совершается на своих лошадях, которых жалеют, то первую остановку делают
в Больших Мытищах, отъехавши едва пятнадцать верст от Москвы. Такого же размера станции делаются и на следующий
день, так что к Троице поспевают только
в пятницу около полудня, избитые, замученные.
На другой
день рано поутру Патап Максимыч собрался наскоро и
поехал в Вихорево. Войдя
в дом Ивана Григорьича, увидал он друга и кума
в таком гневе, что не узнал его. Воротясь из Осиповки, вдовец узнал, что один его ребенок кипятком обварен, другой избит
до крови. От недосмотра Спиридоновны и нянек пятилетняя Марфуша, резвясь, уронила самовар и обварила старшую сестру. Спиридоновна поучила Марфушу уму-разуму:
в кровь избила ее.
Ден через пять огляделся Алексей
в городе и маленько привык к тамошней жизни.
До смерти надоел ему охочий
до чужих обедов дядя Елистрат, но Алексей скоро отделался от его наянливости. Сказал земляку, что
едет домой, а сам с постоялого двора перебрался
в самую ту гостиницу, где обедал
в день приезда и где впервые отроду услыхал чудные звуки органа, вызвавшие слезовую память о Насте и беззаветной любви ее, — звуки, заставившие его помимо воли заглянуть
в глубину души своей и устыдиться черноты ее и грязи.
Здесь надо было ему приискать квартиру, где б молодые после венца прожили несколько
дней до того, как
поехать в Осиповку за родительским прощением.
— Кто их знает…
Дело хозяйское!.. Мы
до того не доходим, — сказал Ефрем, но тотчас же добавил: — Болтают по деревне, что собралась она
в Комаров
ехать, уложились, коней запрягать велели, а она, сердечная, хвать о пол, ровно громом ее сразило.
Зима близилась, но санного пути еще не было. Стояли бесснежные морозные
дни. Приходилось
ехать до Нижнего
в перекладной телеге, всем четверым: три студиоза и один дворовый человек, тогда даже еще не"временно-обязанный".
Чувство это
в продолжение 3-месячного странствования по станциям, на которых почти везде надо было ждать и встречать едущих из Севастополя офицеров, с ужасными рассказами, постоянно увеличивалось и наконец довело
до того бедного офицера, что из героя, готового на самые отчаянные предприятия, каким он воображал себя
в П.,
в Дуванкòй он был жалким трусом и, съехавшись месяц тому назад с молодежью, едущей из корпуса, он старался
ехать как можно тише, считая эти
дни последними
в своей жизни, на каждой станции разбирал кровать, погребец, составлял партию
в преферанс, на жалобную книгу смотрел как на препровождение времени и радовался, когда лошадей ему не давали.
Егор Николаевич Бахарев, скончавшись на третий
день после отъезда Лизы из Москвы, хотя и не сделал никакого основательного распоряжения
в пользу Лизы, но, оставив все состояние во власть жены, он, однако, успел сунуть Абрамовне восемьсот рублей, с которыми старуха должна была
ехать разыскивать бунтующуюся беглянку, а жену
в самые последние минуты неожиданно прерванной жизни клятвенно обязал давать Лизе
до ее выдела
в год по тысяче рублей, где бы она ни жила и даже как бы ни вела себя.
В этот
день Помада обедал у Вязмитиновых и тотчас же после стола
поехал к Розанову, обещаясь к вечеру вернуться, но не вернулся. Вечером к Вязмитиновым заехал Розанов и крайне удивился, когда ему сказали о внезапном приезде Помады: Помада у него не был. У Вязмитиновых его ждали
до полуночи и не дождались. Лиза
поехала на розановских лошадях к себе и прислала оттуда сказать, что Помады и там нет.
— Он подделал бланк своего товарища графа Потоцкого на вексель
в десять тысяч рублей. Тот заплатил, но сообщил об этом командиру и офицерам. Полковник был сейчас у меня. Я отдал ему для передачи Потоцкому десять тысяч и умолял не доводить
дело до офицерского суда. Сейчас
поеду хлопотать у военного министра. Он, надеюсь, пожалеет мои седины, не допустить опозорить мое имя…
— Я-с человек частный… ничтожество!.. — заговорил он прерывчатым голосом. — Не мое, может быть,
дело судить действия правительственных лиц; но я раз стал обвинителем и докончу это… Если справедливы неприятные слухи, которые дошли
до меня при приезде моем сюда, я опять
поеду в Петербург и опять буду кричать.
Это исчезновение живого человека было, на самом
деле,
до того полно и бесследно, что Ольга Николаевна Хвостова, ничего, кстати сказать, не знавшая о
делах сына и радовавшаяся лишь его успехам по службе, так как Петр Валерианович хотя писал ей, исполняя ее желание, не менее раза
в неделю, но письма его были коротки, уведомляли лишь о том, что он жив и здоров или же о каком-нибудь важном случае его жизни, как то: получение чина, ордена — встревоженная его продолжительным и ничем необъяснимым молчанием, сама
поехала в Новгород и там узнала лишь, что сына ее куда-то увезли, но куда — этого не мог ей никто сказать, так как никто этого, и на самом
деле, не знал.
— А наши-то тулянки чего придумали, — трещала участливо Домнушка. — С ног сбились, всё про свой хлеб толкуют. И всё старухи… С заводу хотят уезжать куда-то
в орду, где земля дешевая. Право… У самих зубов нет, а своего хлеба захотели, старые… И хохлушек туда же подманивают, а доведись
до дела, так на снохах и
поедут. Удумали!.. Воля вышла, вот все и зашевелились: кто куда, — объясняла Домнушка. — Старики-то так и поднялись, особенно
в нашем Туляцком конце.
—
До предчувствий
дело дошло! Предчувствие теперь виновато! — проговорил Калинович. — Но так как я
в предчувствие решительно не верю, то и
поеду, — прибавил он с насмешкою.
Обедать мы решили у Яра
в пятом часу; но так как Володя
поехал к Дубкову, а Дмитрий тоже по своей привычке исчез куда-то, сказав, что у него есть
до обеда одно
дело, то я мог употребить два часа времени, как мне хотелось.
— Да помилуйте, барон, — горячо начал Непомук, как бы слегка оправдываясь
в чем-то, — третьего
дня мы получили от тамошнего исправника донесение, что, по дошедшим
до него слухам, крестьяне этих деревень толкуют между собой и о подложной воле, — ну, полковник тотчас же и
поехал туда… дали знать предводителю… исправник тоже отправился на место… а теперь вдруг — опять бунт, опять восстание!..
Публики
в этот
день возвращалось много, так что от самых скачек вплоть
до города пришлось
ехать шагом, соблюдая указанный полицией порядок, то есть держась правой стороны.
— Видите ли, я
еду из Англии к себе домой во Францию; багаж отправил прямо из Лондона
в Париж, а сам заехал по
делу в Голландию, но там со мной случилось несчастие, я потерял деньги, что меня заставило остановиться на несколько
дней в Антверпене
до получения денег и нужных вещей из Парижа, об этом я и послал депешу, — объяснил Савин.
— То есть я их не имела
до сегодняшнего
дня, но когда вы прислали мне ваше запрещение
ехать, я была этим смущена и, начав томиться, вдруг почувствовала
в руке какое-то мление.
— Ах, идите вы себе, пожалуйста! Какое мне
до вас
дело, — отвечала, вспрыгнув
в тележку, Синтянина и, горя нетерпением, шибко
поехала к своему дому.
Отдохнув немного, моряки
поехали далее. После спуска дорога снова поднималась кверху. Тропа становилась шире и лучше. Лошади пошли скорее. Опять, как и
в начале подъема, то и
дело показывались из-за зелени маленькие виллы и дачи. Вот и знаменитая вилла какого-то англичанина-банкира, выстроенная на самом хребте одной из гор. Наконец, на верхушке одного из отрогов показался и монастырь — высшее место
в горах,
до которого можно добраться на лошадях. Выше можно подниматься только пешком.
Ашанин побежал вниз собираться на берег, чтобы с двенадцатичасовым пароходом
ехать в Петербург
до завтрашнего
дня. Ворсунька торопливо укладывал чемодан и собирал ящики и ящички с подарками, как вдруг влетел рассыльный и доложил...
Тут уж было не
до Чуркина. Я
поехал прямо на поезде
в Егорьевск, решив вернуться
в Гуслицы при первом свободном
дне.
Как ни скрыта для каждого его ответственность
в этом
деле, как ни сильно во всех этих людях внушение того, что они не люди, а губернаторы, исправники, офицеры, солдаты, и что, как такие существа, они могут нарушать свои человеческие обязанности, чем ближе они будут подвигаться к месту своего назначения, тем сильнее
в них будет подниматься сомнение о том: нужно ли сделать то
дело, на которое они
едут, и сомнение это дойдет
до высшей степени, когда они подойдут к самому моменту исполнения.